Думаю в ближайшее время написать тут про разные фильмы. Пока один текст в состоянии разработки, размещаю здесь с минимальной правкой свой дайри-пост 4-хлетней давности, носивший название

Механический пианист

... Зачем я это смотрел? Да ещё два раза, убедившись в результате в том, что первое впечатление было верным…

Речь о «Пианисте» Романа Полански.
Пересматривать я его брался после читанных отзывов и уверений, что это-де не просто шедевр, но и весьма утончённая «непопса» для «небыдла»… Фильм и в самом деле «непопсов», из чего, однако, не значит, что он хорош. Скорее как-то стерилен: ни внятного раскрытия темы, ни драмы, ни интересных персонажей, и когда на экране появляется панорама руин, режущих глаз своей 3D-шностью, то уже не удивляешься эффекту компьютерной игрушки. Фильм странным образом мало кинематографичен, и подозреваю, что это и считается среди киноснобов признаком необыкновенной продвинутости. Если «Пианиста» пересказать, он мало от этого потеряет, а если пересказать достаточно художественно, то может и выиграть – некоторые отзывы на Кинопоиске тому свидетельство – и зачем тогда задействовать собственно кинематографический «язык», неясно.
Скажу сразу, что подробности биографии пианиста Владислава Шпильмана мне не известны, и фильм не пробудил к нему интереса, так что готов принять по умолчанию, что событийная сторона вся абсолютно достоверна. Но у художественного произведения свои законы, и если их не брать во внимание, то может получиться неописуемая фальшь, даже если каждый показанный чих подтверждён документально.
Что в данном случае и произошло. Поначалу фильм вполне затягивает, потом растёт недоумение и скука, а под конец и вовсе впору спросить – что это было?...

Существует мнение, что снять фильм на тему Холокоста легко – такая тема сама вывезет. Да, плохой фильм таким образом сделать легко… Если же не полагаться на то, что тема вывезет, то задача как раз исключительно сложная. Х/ф не может, да и не должен, полностью отразить трагедию народа и не может обойтись без какой-нибудь интересной личной истории. Выдержать нужный баланс – вот в чём трудность. Перекос в сторону масштабности грозит обезличенностью, когда, по известной поговорке, за лесом не видно деревьев. А можно наоборот, так упулиться в одно дерево, что лес вообще исчезнет из поля зрения… В «Пианисте» трагедия народа и драма одного человека не только не уравновешивают друг друга, но и каждая по отдельности провисает.

Первые где-то 45 минут (а всего фильм длится 2 с половиной часа) фильм «выезжает на теме» - за счёт различных деталей жизни в гетто и определённого нагнетания атмосферы. Выезжает уверенно, так что за это прощаешь многое – и серость актёров, и главного героя, с самого начала раздражающего своей апатичностью и блаженно-идиотским видом (должно быть, мыслимым как «возвышенный»), и то, что временами фильм напоминает пародию на «Список Шиндлера» (по отношению к которому «Пианист» откровенно вторичен); даже преувеличенное внимание к неприглядным сторонам гетто – еврейская полиция с дубинками, лупящая своих, ресторан с музыкой для богатых, когда бедняки голодают – до поры до времени выглядит «беспощадным реализмом», а не банальной самоненавистью. Впрочем, и по части выезжания на теме порой возникают сомнения. Вот Шпильман во время переселения в гетто спокойно выходит из толпы на тротуар поболтать со своей поклонницей-полячкой, спокойно возвращается назад… И никакого конвоя, никого, кто следил бы за ходом переселения? Депортация как прогулка? Высшая точка драматизма в фильме – когда обитателей гетто, среди которых семья Шпильмана, погружают в поезд; и тут еврейский полицейский (!!) говорит стоящему рядом немцу: «Вот и отправились в печь»… Товарищ режиссёр, а не слишком ли? При всей неприязни к коллаборационистам?
Одновременно один из таких коллаборационистов, внешне смахивающий на Гитлера, спасает Шпильмана, выдернув его из толпы обречённых. С этого момента повествование фокусируется на судьбе Шпильмана, а фильм начинает разваливаться.

«Выезжать на теме» больше не выходит, даже когда историческая подоплека, казалось бы, сама напрашивается. Поскольку место действия – Варшава, я ожидал, что хотя бы вскользь покажут восстание в Варшавском гетто… но не думал, что это окажется настолько вскользь. Кто-то там откуда-то пострелял… какой-то дом сгорел… та же полячка скажет Шпильману: «Как они сражались!» - и надо будет верить на слово, поскольку то, как они сражались, никоим образом не показано. Скорбной физиономии Шпильмана, смотрящего на всё из окна, уделено намного больше внимания.
Очевидно, что всё происходящее было решено показать глазами Шпильмана, а он из своего окна не многое увидит – но в этом-то и «засада». Судьба народа уходит на задний план, свершается где-то там, её едва видно, а потом она и вовсе исчезает из поля зрения.
Поэтому я никогда не стал бы рекомендовать «Пианиста» в качестве фильма «про Холокост». Тема эта в фильме быстро сливается, а судьба самого Шпильмана – не лучший для неё материал. Разбросанные же по фильму отдельные сцены насилия могут, конечно, впечатлить тех, кто совсем не в теме, но не оставят ли заодно впечатления, что Холокост – не более чем выходки полупьяных ублюдков?
Про выходки эти стОит сказать отдельно. Немцы проделывали свои кунштюки с такими опереточными ужимками, что воспринимались просто как сказочные бармалеи. Даже внешне – сплошь уроды (зато в финале, по контрасту, появится весь из себя блаародный нордический Кречман…). Что ещё хуже, так это натурализм в весьма дурном смысле. Не в том, что «кровищщи» много (напротив, её немного) а в том, что все сцены насилия вставлены, кажется, только ради них самих. Из-за чего они быстро перестают задевать, ибо воспринимаются как манипулятивный приём с целью поддержания зрительского внимания. Особенно во второй более-чем-половине фильма, которая так скучна, что только выстрелы её и встряхивают…
Скучна же она из-за фиксации на Шпильмане. Если как отражение судьбы народа «Пианист» явно провисает, то с показом судьбы одного человека провисает ещё больше.

Шпильман с самого начала – самое слабое звено в фильме. Ярких и проработанных персонажей в «Пианисте» нет вообще, но на фоне Шпильмана все выигрывают и норовят перетянуть одеяло на себя, но им внимание уделяется лишь постольку-поскольку. В центре стоит самый невразумительный и неинтересный персонаж.
Кто-то возмущается, а большинство умиляется тем, что Шпильман «слабохарактерен». По мне, и те и другие неправы, потому что никакого характера, даже слабого, у него нет вообще. Это человек без свойств. Точнее, просто функция – движущаяся фигура плюс объект вызывания жалости. Он перемещается по экрану и периодически жалостно поднимает бровки. Этим его сущность исчерпывается.
Но эта чистая функциональность с трудом укладывается в голове, хочется видеть в нём живого персонажа – и тогда он и вовсе не вызывает ничего, кроме неприязни, потому что тогда оказывается, что его единственное определённое свойство – это железобетонный, ничем не прошибаемый блаженный пофигизм по отношению ко всему и всем.
Его ничто не берёт. Ни горе, ни унижение, ни даже страх – на происходящее он реагирует лёгким недоумением или натягиванием на лицо нарочитого до карикатурности жалобного выражения. Иногда он эту меру внешне переходит, но по существу пофигизм никуда не девается – Шпильман пару раз кричит «мама» и «папа» вслед сажаемым в поезд родным, потом идёт по гетто и картинно рыдает… чтобы больше о своих родных уже не вспоминать.
Поначалу я валил всю вину на актёра (Броуди), который весь фильм старательно и серьёзно изображал пародию на пассивную жертву. Потом я был вынужден признать, что это, очевидно, не баг, а фича: хотя это и не снимает с актёра его долю ответственности, но никакой другой роли ему и не было прописано, кроме роли одноногой собачки.
И вот весь фильм зрителю давят на жалость физиономией Броуди, но в итоге его герой вызывает лишь недоумение и раздражение. Во-первых, если взять такую щадящую, по меркам Холокоста, биографическую историю и подавать её в очень поверхностном жалостном ключе, сам собой возникает соблазн меряться страданиями, а по ходу фильма то и дело возникают персонажи, явно больше заслуживающие сочувствия – но нас назойливо тыкают в Шпильмана, отчего уже возникает вопрос: почему именно он заслужил фильма? Почему именно ему нужно сочувствовать, когда он сидит в отдельной квартире, ждёт, когда спасательная команда из поляков принесёт ему еду, в то время, когда гибнет гетто? В финале же больше всего жаль… немца Хозенфельда, умершего в сталинском лагере. Хотя если в фильме на тему Холокоста, решённом к тому же в сугубо "страдательно-сострадательном" ключе, больше всего жаль немца, хоть и «хорошего», то в этом уже что-то сильно не то.
Во-вторых, тот самый пофигизм. Шпильман забывает про своих родных и не вспомнит про них, даже когда всё кончится. С таким же блаженным безразличием относится он и к спасающим его полякам, под конец не интересуясь даже судьбой той полячки, к которой, как казалось, он был даже неравнодушен… но нет, она ему тоже пофиг. И уже не удивляет, что судьба помогшего ему немца, неожиданно зацепившая озлобленного скрипача Зигмунда, не задевает самого Шпильмана. Он спокойно выслушивает рассказ Зигмунда, а когда тот идёт выяснять, куда дели пленных, садится на травку с блаженно-безмятежной полуулыбкой на лице…
Или, может, он настолько надмирный мотылёк, житель Страны Эльфов? Не верится… не только потому, что происходящее и мотылька должно было как-то затронуть, но и потому, что нет у него никакой Страны Эльфов. Учитывая, что герой музыкант, можно было ожидать, что музыка будет как-то помогать ему выжить, или что ему будет её не хватать, но эта тема едва затронута. Любовь к музыке у него такая же вялая и апатичная, как и отношение ко всему остальному.
В одном смысле, однако, музыка помогает ему выжить – в чисто внешнем: на его пути постоянно встречаются меломаны, готовые спасать его за то, что он пианист.
Фильм иногда хвалят за то, что в нём показана случайность выживания. Я же случайности не увидел, а увидел закономерность. Сначала тот благоволивший Шпильману полицай, выдёргивающий пианиста из толпы евреев… Потом польские артисты… Однажды мы узнаём, что вся Варшава собирала деньги на спасение Шпильмана. Правда, собиравший деньги оказался жуликом и удрал с деньгами, но готовность варшавян спасать знаменитого пианиста всё равно поражает. И под завязку – встреча с немцем Хозенфельдом, которому Шпильман играет Шопена. Эта сцена должна была бы стать самой сильной в фильме, но не производит и половины того впечатления, которое могла бы, хотя бедный Кречман изо всех сил тащил её на себе. При этом всё выставлено так, что именно из-за игры на пианино немец решил Шпильману помочь. Реальный Хозенфельд, вроде, был как раз-таки гуманистом, но по фильму всему причиной «святая к музыке любовь»: он и сам может Бетховена сыграть, а тут вштырило от Шопена. Смотришь и ловишь себя на мысли, что всё могло кончиться не так благостно, будь Шпильман, к примеру, сапожником.
И что это было? Воплощение интеллигентской мифологемы о волшебной силе искусства, о том, что «культура объединяет»? Я не знаток творчества Полански, но как-то не ожидал, что он окажется прекраснодушней Спилберга. У того во время зачистки гетто эсэсовец Баха лабал на пианино, пока его товарищи в соседних комнатах людей расстреливали – может, это прямолинейно, но более верно, чем прекраснодушие про спасительную культуру…
Или это манифест артистического нарциссизма? Мол, я Художник, я Артист, я Гений – потому меня должно быть жальче всех и со мной должны возиться и носиться, рисковать своей шкурой (что Я буду воспринимать как нечто само собой разумеющееся), а все прочие – ну, они же не Гении…

И вот финал: Шпильман, такой же (если не ещё более) холёный, как в начале фильма, с тем же блаженно-пустым лицом, играет на фортепьяно перед варшавской публикой. Та аплодирует. Этакий недо-хэппи-энд. Недо-, потому что тут ощущение фальши уже невыносимо: такого не может быть, невозможно, чтобы человек был настолько растением, чтобы пережитое было ему как с гуся вода, чтобы всё пошло как ни в чём не бывало. Но ничего, кроме внешних обстоятельств, явно не интересует автора, и всё произошедшее никак не отражается на герое. Конец закольцовывается на начало. А что было посередине… так, случайный разрыв во времени, чёрная дыра. И всё равно, что ухнула в ту дыру куча народу, включая родных Шпильмана, что сам он терпел лишения и мог погибнуть… Не беда. Блаженный вид и аплодисменты.
Или это мыслится как некое новое слово в осмыслении Холокоста? Что это так, случайность, которую достаточно пересидеть, по возможности подальше убежав от своих соплеменников, – и всё будет как прежде? Ну, на это уже вообще нет слов…

Остался, пожалуй, лишь один аспект. Точнее, вопрос:

А где евреи?

Такой вопрос возник у меня где-то на середине фильма. Он не возник бы, если бы фильм был неприкрытой «попсой» (но тут-то вроде серьёзный биографический фильм), или если бы он был посвящён немецким, французским, голландским, даже советским евреям. Но сделать фильм о тогдашних польских евреях так, чтобы духу еврейского там не было, это надо постараться. Еврейство – лишь поставленное извне клеймо. Когда нужно сказать что-то типа умное «про евреев», в ход идёт… монолог Шейлока. Или это так изображается, что евреи – «такие же люди»? Разве что понеприятней поляков (так это выглядит по фильму). Дальше, когда фильм фиксируется на судьбе Шпильмана, такая ситуация кажется обусловленной его полной ассимилированностью. То, что ассимилированный интеллигент, де-факто «тот же поляк», никем другим быть и не претендующий, вынужден огребать вот именно еврейскую судьбу, могло бы стать предметом осмысления, но не стало. В сочетании же с поверхностной «жалостностью» получается и вовсе странный эффект. Или в том и месседж, что не должен человек, который по сути уже не еврей, страдать за еврейство? Остальные – шут с ними, но вот он… он же Шопена может сыграть!
Только юдофобы этого в упор не понимают и всё равно бьют не по паспорту, а по морде, невзирая ни на какого Шопена.
Не знаю, что кто хотел сказать всей этой невнятной историей, но как ни препарируй «Пианиста» - всё получается какая-то гадость. Зачем это нужно было снимать? Или зачем это нужно было ТАК снимать? Так что, может, это для кого-то и шедевр, и непопса и даже для небыдла, но я бы предпочёл таких шедевров не видеть, тем более – на такую болезненную тему
Tags:
lactoriacornuta: Medieval man with the manuscript (Medieval man with the manuscript)

From: [personal profile] lactoriacornuta


лько юдофобы этого в упор не понимают
и всё равно бьют не по паспорту, а по морде, невзирая ни на какого Шопена.



так и есть.
lactoriacornuta: Edward Gory.Gentleman (Default)

From: [personal profile] lactoriacornuta


да,это не лечится,мой друг.
.